— Помню, да, если завтра я не рожу, то встретимся.
Мия угрожающе указывает на меня пальцем.
— Ты завтра не родишь! Тебе еще ходить три недели. Даже не смей.
Мы с Лили, как женщины, знающие, что такое беременность, смотрим на нее с долей сомнения.
— Ладно, всем счастливо оставаться, — машу я рукой и ковыляю за дверь.
— Лола! — меня останавливает Гарри. Он единственный, кто не является родственником ни Саммерсам, ни Локвудам, ни уж тем более Эвансам, но это не значит, что он не член наших семей. — Ты забыла.
Я оборачиваюсь и вижу, что он пробирается ко мне с моей книгой и вложенным в нее киндлом.
Боже! Мой дырявый беременный мозг. Как я могла забыть самое главное? Я бы и вечера не прожила, не узнав, где именно этот сталкер трахнет свою одержимость. По моим предположениям — где-то в лесу, когда она будет убегать от него, сверкая пятками и крича: «О нет, не трогай меня», но думая: «О да, трахни меня так, чтобы я не смогла ходить».
— Спасибо, — улыбаюсь я и протягиваю руку, чтобы взять книгу.
Гарри держит ее так, словно не хочет отдавать, но, когда я встречаюсь с ним взглядом, он все же отпускает ее и быстро убирает руки в карманы джинсов.
— Эта книга называется «Грязный взгляд»? — озадаченно спрашивает Марк, наклонив голову.
— Да, — хмыкаю я, убирая книги в сумку. — Действительно очень грязный.
Под всеобщее хихиканье я наконец-то покидаю эту душную прихожую, выхожу под холодный весенний ветер, несущий аромат влажного сена с ранчо, и сажусь в машину.
Мне удается пристегнуться только с пятой попытки. Возможно, поездки в машине действительно стоит свести к минимуму. Но я просто уже не могу оставаться на этом празднике жизни, называемом воскресным ужином у Локвудов. Мне необходима кровать и подушка для беременных, иначе моя спина сломается к чертовой матери.
Весна, как, собственно, и зима, в этом году выдалась просто отвратительной. Вечная слякоть и дожди просто не прекращаются. Я включаю дворники на более мощный режим работы, как только ливень усиливается.
Адам-или-Лео (я еще не определилась) пинает меня под ребра, заставляя чуть ли не взвизгнуть от боли.
— Вы сегодня плохо себя ведете, мистер! — Я кладу одну руку на живот, быстро поглаживая его и пытаясь уговорить малыша вести себя прилично, хотя бы пока мы не доехали до дома. — Потерпи еще чуть-чуть, ладно? Маме тоже тяжело. Скоро мы съедим что-нибудь вкусненькое, наберем еще пару килограммов и наконец-то узнаем, где наш сталкер завалит свою даму. Как тебе план?
Он отвечает мне новым, особенно метким толчком прямо в мочевой пузырь. Ну и характер! Я шиплю сквозь зубы и сосредотачиваюсь на дороге.
В этот момент дождь внезапно перестает быть самим собой.
Сначала это выглядит почти красиво. Крупные хлопья, редкие, ленивые, будто весна сама не понимает, что делает.
Снег.
В апреле.
В Монтане.
— Прекрасно, — выдыхаю я, а снег тем временем усиливается с каждой секундой. — Просто идеально. Если не в июле, так в апреле здесь обязательно должен пойти этот гребаный снег.
Асфальт под колесами становится предательски мокрым, машину слегка ведет в сторону. Я инстинктивно выворачиваю руль. Но... слишком резко, и понимаю это уже после. Колеса скользят, мир дергается, фары выхватывают из темноты мокрую траву, канаву и размытый край дороги.
— Нет, нет, нет! — голос срывается, когда автомобиль мягко, но неотвратимо съезжает на обочину.
Глухой чавкающий звук не предвещает ничего хорошего. Машина дергается и замирает. Я жму на газ. Колеса крутятся впустую, разбрасывая грязь.
Еще раз. Ничего.
Снова и снова.
И машина все еще не двигается с места.
— Видимо, нужно было позволить твоей бабушке крестить меня более качественно, — бормочу я, опуская голову на руль.
Боль пронзает меня так резко, что из легких выбивает воздух. Я вскрикиваю и сгибаюсь пополам. Ремень безопасности впивается в живот, призывая отстегнуть его немедленно.
— Черт… — шепчу я, зажмуриваясь и нащупывая замок ремня. — Черт-черт-черт…
Снег усиливается, быстро превращая мир за лобовым стеклом в рождественский стеклянный шар. Я дрожащей рукой тянусь к телефону, но связи нет. Конечно, ее нет. На этом участке дороги всегда так.
— Только не сейчас… — дрожу я, чувствуя, как живот снова каменеет. — Ты слышал тетю Мию? Нам нельзя рожать еще три недели!
Я дышу, как учила меня Лили. Сбиваюсь. Снова дышу. Темный ужас расползается в моей груди.
Мне по-настоящему страшно. Не так, как было почти год назад, когда я узнала о беременности и поняла, что невинный поход в клуб обернулся серьезными последствиями, а иначе — глубже и холоднее. Страх остаться одной на этой дороге перекрывает все разумные мысли и знания о поведении во время схваток.
Так, без паники. Это маленький город, кто-то обязательно проедет мимо. Во Флэйминге невозможно остаться одному, потому что каждый здесь имеет врожденный талант совать нос в чужие дела.
Еще ни разу в жизни я так сильно не мечтала о том, чтобы чей-то нос засунулся именно в мою машину. Даже если это будет миссис Трент и десяток ее кошек.
Я кое-как выбираюсь из машины и опираюсь руками на мокрую крышу в приступе новой схватки. Живот вдруг каменеет так сильно, будто внутри меня кто-то медленно и безжалостно сжимает кулак. Воздуха не хватает. Я тяну его через нос, но он отказывается наполнять мои легкие.
Соберись, Шарлотта Грейс Эванс! Ты вот-вот станешь матерью, ты должна уметь дышать.
Я пытаюсь расслабиться и сделать новый вдох.
У меня получается. Схватка потихоньку начинает отпускать, но я не успеваю сделать и шага, как чуть не падаю на колени от спазма, окутывающего все тело. Я не чувствую ни ног, ни поясницы.
Я чувствую только гребаную боль.
Кто-то вообще подумывал мне сообщить, что роды похожи на сжигание ведьм в Средневековье? Или все решили умолчать об этом ради приличия?
Я наклоняюсь и упираюсь руками в колени, пока дождь со снегом продолжают безжалостно атаковать бедную беременную женщину. Неудивительно, что снег и дождь мужского рода. Ведь только мужчина может так легкомысленно относиться к женской боли.