Тут же, вечно окруженный масками, болтает на всевозможных языках наш «вечный жид», который с незапамятных времен живет в Петербурге и чуть ли не был графом Калиостро. Он не стареется и не изменяется нисколько: таким знавали его наши деды, а быть может – и внуки даже. Иные – Бог их прости – говорят, будто Антон Антоныч Загорецкий был с него списан Грибоедовым, другие – называют папашей покойницы Юлии Пастраны.
Вот, между прочим, проходят не совсем-то твердой походкой мрачные физиономии нечесаного свойства, в очках, с претензией на изображение сатирического ума в глазах и улыбке. Они, вопреки принятому обыкновению, пропагандируют сюртуки и пиджаки в маскараде, стало быть, некоторым образом заявляют свою «борьбу с предрассудками» и «приносят служение прогрессу и обществу». У некоторых из них, как выражение уже самой крайней борьбы с рутиной, а быть может, и с коньяком, из-под неопрятного жилета виднеется полоса белой сорочки. Это жалкая литературная и «обличительная» тля, благодаря которой слово «литератор» сделалось в последнее время каким-то презрительно-ругательным прозвищем.
Вон шныряет, словно гончая собака, достолюбезнейшая личность «всеобщего дядички», которого останавливают на каждом шагу тысяча знакомых и бездна масок. Некоторые из них ради нежности называют его даже «тетичкой». Можете быть уверены, что к концу маскарада «всеобщий дядичка» не успеет еще раскланяться со своими знакомыми – до того их много.
Но всех завсегдатаев не перечтешь. Из женщин можно отметить один только вновь народившийся маскарадный тип, еще не существовавший в эту эпоху конца пятидесятых годов, к которой пока еще относится течение событий нашего рассказа. Это особого рода маски, которые называют себя, Бог уж их знает, с какой стати, «нигилистками», хотя между заправскими нигилистками и ими такая же разница, как… Выбирайте сами любое сравнение из двух совершенно противоположных предметов. Те по крайней мере, несмотря на все свои странности, думают о чем-нибудь серьезном и добросовестно режут себе лягушек, а эти – всю свою жизненную задачу полагают в шнырянье по маскарадам, ходят там с «литераторами», но чуть завидят какого-нибудь кавалергарда или гусара – опрометью бросаются к нему и рассказывают о том, как им надоели литераторы, а когда сами они надоедят кавалергарду, то удаляются под сень «литераторов» и повествуют о том, как им надоели кавалергарды. Вообще, эти маски чувствуют влечение к личностям двух означенных категорий и убеждены почему-то, что это именно и есть нигилизм.
Хотя в нашем маскараде и тени нет того, чем являются парижские Большой оперы, но все-таки и это довольно пестрый калейдоскоп. Огни люстр, звуки музыки, бродящая толпа, пестрые наряды, впрочем, с преобладанием черного цвета, шляпы, медные каски, гусарские венгерки и белые султаны уланских шапок, фраки и эполеты, восточные человеки и комические уроды в эксцентричных костюмах, в которые наряжают театральных статистов, наконец, отчаянный канкан, на поприще которого подвизаются личности обоего пола, составившие себе из этого танца житейскую специальность и получающие «за труды» по два рубля награждения да белые перчатки в придачу, – все это представляет довольно живую, яркую и пеструю картину.
– Так ты дашь место моему мужу? – слышится в проходящей толпе.
– Я уже дал тебе честное слово…
– Ну, если он будет определен, в следующий маскарад – я твоя…
И пара затирается толпою.
– Я тебя знаю!
– И я тебя знаю.
– А кто я такая?
– Маска, ищущая ужина.
Это один варьянт маскарадных разговоров; другой – несколько короче, зато разнообразнее:
– Я тебя знаю.
– Знаешь? Ну, это не делает тебе чести. Убирайся!
Засим можно самым невольным образом подслушать множество фраз, уверений и возгласов:
– Душка штатский, дай рубль на память.
– Ты мне не верь, я подлец: право, подлец!
– Верю.
– Знаешь, зачем у тебя усы в струнку вытянуты?
– Зачем?
– Ты воображаешь, что они у тебя стрелы амура; только венгерская помада ведь некрепка: кончики гнутся и не пронзят ничьего сердца.
– А ты читала мой «Переулок»?
– Нет, не читала.
– Ну, стало быть – дура… А ты прочти: это диккенсовская вещь, право. Все в восторг приходят, одобряют.
– А ты угостишь меня ужином?
– Гм… Коньяку бы выпить…
– А у меня Пупков сегодня был.
– С чем тебя и поздравляю.
– Так ты меня любишь?
– Люблю… только ты привезешь мне завтра браслетку?
– А я его обличу!
– Обличи, обличи, каналью! распечатай его на все четыре корки… Коньячку не хочешь ли?
– Можно!
– И за сто зе это меня все маски так любят?.. так любят, так любят, сто, право зе, дазе устал! – восторженно говорит Эммануил Захарович Галкин, обращая свое свиное рыльце к маске с длиннейшим и потому давно уже ободранным шлейфом.
– Отчего? Оттого, что ты красавец.
– Ой! Узе будто и красавец?.. А впроцем, говорят, у меня злавьянский тип…
– Совершенно славянский.
И Эммануил Захарович чуть не прыгает от восторга.
– Дядичка, ты мне дашь рольку в любительском спектакле?
– А что за рольку?
– Отчего ты так озабочен?
– Он жену поймал в маскараде.
– Гм… Поздравляю!
Перекрестный огонь подобных фраз и разговоров во всех концах неотразимо преследует наблюдателя, который под этими черными масками может разгадать по одной только интонации голоса оттенки множества чувств, надежд, желаний, а паче всего пустоты с самолюбивою суетою, одолевающих души человеческие; может догадаться о десятках житейских драм, комедий и водевилей, которые то начинаются, то приходят к развязке под сводами этой большой маскарадной залы.
К князю Шадурскому подошла маска в черном домино, с белой камелией в волосах и с молчаливой робостью взяла его под руку.
Князь пристально оглядывал ее фигуру, очерк лица, губ и подбородка, ее глаза и кисть руки, стараясь по этим признакам догадаться, кто бы могла быть подошедшая к нему особа.