Замечательно еще то, что предпочитают стихи не юмористические, которыми так богаты нынешние сатирические листки, а сентиментальные, чувствительные, элегические или же такие, где говорится про горе людское, страдания, неволю; особенно в ходу у них Лермонтов, Кольцов, Никитин, Некрасов, Полежаев, наравне с их собственными тюремными произведениями. Преимущественно же литература и потребность чтения развита на четвертом и третьем этажах. Это даже может заметить каждый случайный наблюдатель: стоит только, для сравнения, хотя раз обойти все отделения замка. А между тем тюремной библиотеки не имеется, да едва ли и думает кто об этом, кроме священника, снабжающего книгами духовно-нравственного содержания.
288
Баварский подданный(нем.). – Ред.
289
На выседках – на тюремном арго значит заключение на известный срок, по приговору суда.
290
Прозвание, данное помощнику фельдфебеля тюремной команды, которое вошло в тюремный арго как общее нарицательное имя для служителя, исполняющего обязанности главного привратника.
291
Рукопись эта называется «Домом позора». О ней несколько говорится впоследствии в самом тексте романа.
292
Этим прозванием окрестили арестанты похлебку из овсяной крупы с картофелем, которая введена была предварительно на женском отделении и которую заключенники весьма не одобряют. Распределение блюд на неделю таково: понедельник – щи, вторник – потемчиха, среда, постный день, – горох и т. д., а в воскресенье – щи да каша и то, впрочем, не всегда, а смотря по обилию приношений, которые делаются иногда и припасами.
293
Хлеб через дневальных получается отдельно на каждую камеру дневными порциями, по два с половиной фунта на человека.
294
Это один из арестантских обычаев: берется складной ножик, а за неимением его ложка, и погружается в бак со щами. Это – лотерея на кусок говядины, которая попадается не в особенном изобилии, а иногда и вовсе не обретается в баке. Ловят на счастье, и потому каждый погружает ножик или ложку только по разу, причем остальные семь человек наблюдают, чтобы «ловитель» не старался выискивать мясо, а в какое место погрузил, с того непосредственно и вынимай наружу.
295
Так заключенные и ссыльные называют гарнизонных и этапных солдат.
296
«Прощание»(англ.). – Ред.
297
Вот эти три арестантские песни:
ПЕСНЯ ПРО ЛАНЦОВА
Звонит звонок – на счет сбирайся!
Ланцов задумал убежать.
Не став зари он дожидаться,
Поспешно печку стал ломать.
В трубу он тесную пробрался
И на церковный на чердак;
По стенке тихо прокрадался
На стариковский банный двор,
Пришлось на разум распроститься.
Последний раз взглянуть на двор.
Прощай ты, главная абвахта!
Прощай, губернский коридор!
Трубу обвязывал, сам трясся —
С ограды страсть было смотреть.
Перекрестился, стал спущаться
Солдат увидел, закричал.
В казармах сделалась тревога.
На вахте пробил барабан.
В частях давно было известно:
Ланцов из замку убежал.
Казак на серыем на коне
С конвертом к князю поскакал,
И он бежал до самых парок (?),
Потом и скрылся в темный лес.
Три года он по воле шлялся —
Что пил, что ел он, что хотел:
С п<…> д<…> он связался,
Через нее опять попал.
П<…> д<…> доказала —
Ланцова взяли во полночь.
Тут руки-ноги заковали,
Потом отправили в острог —
Тут делать нечего Ланцову,
Давай секреты открывать:
В семи душах он повинился,
Потом под следствие попал;
Недолго следствие ходило —
И скоро выслушал указ.
В хору арестанты поют ее обыкновенно до слов: «Ланцов из замку убежал», а в одиночку – все до конца. Ланцов, молодой человек, по преданию, был писарь Кавалергардского полка и сложил эту песню про свой побег из Московского замка. Эту тюремную эпопею доводилось мне слышать и «на воле» от «жоржей», которых научили, конечно, «сиделые». Она довольно-таки распространена в этой касте общества.
Вторая песня более всех популярна и давно уже прошла даже в народ; заключенники называют ее «арестантскою». Вот она:
Сидит ворон на березе,
Кричит воин про войну.
Запропал бедный мальчишка
В чужой дальней стороне.
Ты зачем, зачем, мальчишка,
Своей родины бежал?
Никого ты не спросился,
Кроме сердца своего.
Жил мальчишка, веселился,
Как имел свой капитал.
Капиталу я решился —
Во неволю жить попал.
Трудно, трудно жить в неволе.
Да кто знает про нее?
(Вариант: Хороша она, неволя,
Кто не знает про нее.)
Нас не видно за стенами,
Каково мы здесь живем,
Бог, творец небесный, с нами —
Мы и здесь не пропадем.
Одни оканчивают песню на этом стихе, а иные поют и далее:
Свет небесный только воссияет,
Поутру рано встаем;
Коридорный двери отворяет.
Писарь с требованьем идет,
Всех по имени называет,
По местам назначает.
Третья песня – байроновское «Farewell», основанием ее послужил перевод Ивана Козлова. Называется она:
ДУШЕВНАЯ
Последний день красы моей
Украсил Божий свет.
Увижу море, небеса,
А родины уж нет.
Отцовский дом спокинул я —
Травою заращен;
Собачка верная моя
Залает у ворот.
На кровле филин прокричал —
Раздайся по лесам!
Заноет сердце, загрустит —
Не будет меня там,
Ах, в той стране, стране родной,
В которой я рожен,
Терплю мученья без вины,
Навеки осужден.
Малютки спросят про меня
Расплачется жена,
Потом и вся семья.
Судьба несчастная моя
К разлуке привела —
И разлучила молодца
Чужая сторона.
«Голос, которым ее поют – протяжный, грустный, заунывный, прежалостный голос, ровно что жизнь наша» – так комментировал эту песню передавший мне ее арестант.