– Все я же-с! – крякнув, ответствовал неизвестного звания человек.
– А, Зеленьков! Войди сюда!
– Оно самое и есть: Иван Иваныч господин Зеленьков! – проговорил тот, входя с кабацким разлетцем, потряхивая волосами, подергивая плечами и вдобавок подмигивая глазом, что в сложности выходило препротивно.
– Что, пес этакой! – с ругательной любезностью обратился к нему сорокалетний нарумяненный лимон в распашном шелковом капоте и с крепкой папироской в зубах. – Опять, поди-ка, ни с чем пришел?
– Ан вот-с нет, коку с соком принес! – поддразнил языком Иван Иванович.
– Говори дело: есть билеты?
– Пара! – крикнул господин Зеленьков и с торжествующим видом вытянул два свои пальца к носу нарумяненного лимона.
– Слава тебе, тетереву! – с удовольствием улыбнулся лимон. – А то уж мне куды как надоело ходить-то с докладами каждое утро! Подходящее, что ль? – обратился он к Зеленькову.
– Самая центра! потому как одна от жильцов комната при небели, а другая – фатера на всю стать, с кухней, и две комнаты при ней.
– Ладно! Это, значит, годится, – сказал лимон и, зажегши с окурка новую папиросу, принялся, размахивая руками, шагать по комнате тою особенной походкой, с перевальцем, которая у особ подобного рода называется «распаше». Иван Иванович тоже вынул из кармана обсосанный окурок сигарки, очевидно, про запас припрятанный, подул на него, закурил и небрежно расселся на линялом штофном диване.
– Теперича ты вот что, – заговорил лимон, делая свои соображения, – в эфтим самом доме живет…
Неопрятная особа, остановившись на этих словах, подошла к туалетцу и, вынув из ящика клочок бумаги, прочла написанное на нем.
– Живет Егор Егорыч Бероев, а у него жена Юлия Николаевна, – продолжала она. – Так ты вот что, как будешь нанимать квартеру либо комнату там, что ли, старайся вызнать наперед, по какой лестнице живет этот самый Бероев, и коли квартера придется по той самой лестнице, бери ее беспременно.
– Значит, фатеру брать? – спросил Иван Иванович.
– Фатеру либо комнату – это один черт выходит; платеж ведь не твоего кармана дело, так и рассуждать тебе нечего. Ты, главное, старайся узнать, по какой лестнице; а там, коли Бог поможет на наше счастье сиротское, что придется эта квартера по одной лестнице, так ты и занимай ее сразу.
– Это мы, Сашенька-матушка, можем; капиталу в голове настолько-то хватит! – похвалился Зеленьков, тряхнув волосами.
– Опосля этого, – внушала Сашенька-матушка, – как ты переедешь туда, говори всем, что был господский человек; господа, значит, вольную написали, и теперь, как ты при своем капитале состоишь, так хочешь заняться по торговой части.
– Это столь же очинно можно! – согласился Иван Иваныч. – Коли господский, так и господский, я не перечу. Оно к тому же у меня и рожа ничего… как следует быть… одно слово – халуйственная-с, – так это сюда же дело подходячее и, значит, нам на руку, – говорил Зеленьков, охорашивая перед зеркалом свои белобрысые жесткие усы, придававшие его физиономии действительно нечто ухарски-лакейское и именно халуйственное.
– Потом, – продолжала Сашенька-матушка свои наставления, – сойдись ты мне беспременно в приятном знакомстве с прислугой этих самых Бероевых; коли там куфарка либо горничная – сам уж будешь видеть, – так ты постарайся до марьяжу знакомство довести, чтоб она, значит, к тебе ходила беспременно в гости; подарков да кофиев не жалей, потому опять же, говорю, не твоего карману дело. Ты только знакомство амурное своди поскорей, а я к тебе теткой на новоселье приеду и навещать стану, и ты ко мне каждый день в аккурат являйся с лепортом насчет делов этих самых. Ну, вот тебе и все пока! А это на задаток, – заключила она, вручив Ивану Ивановичу трехрублевую ассигнацию. Иван Иванович философски посмотрел на зеленую рубашку ассигнации и горько улыбнулся.
– Александра Пахомовна! – заговорил он униженно-обиженным протестом. – Что же это такое значит? Какой же я такой выхожу вольноотпущенный человек и при своем капитале состою, а костюмчика по званию своему не имею – и сейчас всякий меня мазуриком обзовет. А вы взгляньте-с: ведь сюртучонок-то у меня – масленица! весь засалимшись, словно резинковый непромокаемый, лоснится. Так это на что же похоже-с?
Александра Пахомовна с серьезным видом оглядела весьма неказистый костюм господина Зеленькова.
– И теперича вы знаете, – продолжал господин Зеленьков, – что я завсегда как вам, так и их превосходительству по гроб жисти своей преданный раб, и о костюмчике не для себя собственно выговариваю, потому мне это дело не стоящее, мне все равно, в чем ни ходить: Зеленьков и в рогожке щеголем будет и всегда будет – Иван Иваныч Зеленьков, а костюмчик пристойный, собственно по вашему же делу, требуетца – так вы подумайте-с и на гардероп мне вручите.
Александра Пахомовна подумала и вручила на гардероб три пятирублевых бумажки, с внушением не пропить их.
Господин Зеленьков не без достоинства ответил, что он дело свое завсегда понимать может, и, откланявшись с обычно-ухарскими ужимками, направился на Толкучку – покупать себе новое платье.
В тот же самый день, к шести часам вечера, он переехал в комнату, отдающуюся от жильцов, которая, на сиротское счастье Александры Пахомовны, пришлась как раз над квартирой Бероевых.
Это все совершилось спустя две недели после раута Давыда Георгиевича Шиншеева, а побудительной причиной к совершению послужили нижеследующие обстоятельства.
Князь Владимир Шадурский провел скверную ночь: уязвленное самолюбие лишало его сна, взбудораженная досада и до детскости капризная, избалованная настойчивость в своих желаниях – настойчивость, в этом случае пока еще совершенно тщетная, бессильная, – не давали ему ни минуты покоя; он все думал, как бы этак гласно, героически, донжуански достичь своей цели, чтобы натянуть нос и Рапетову, и Петьке, – и все-таки ничего не выдумал…