– Спасибо… спасибо тебе! – тихо вымолвила она, сжимая его руку и снова бросилась на шею, как за минуту перед тем, и долго и сильно рыдала. Но это уже было благодатное, спасительное рыдание, в котором разрешалась вся черствая засуха безнадежного отчаяния, накопившегося в груди этой женщины.
– Ну, теперь слушай! – проговорила она с тяжело вырвавшимся судорожным вздохом, после того как успела вволю наплакаться.
– Я знаю, я уже все знаю! – прервал ее Бероев. – Мне все уже рассказал следователь и показал все дело.
– Это еще не все. Ты знаешь дело, да души-то моей не знаешь пока, перестрадала да передумала-то я сколько – вот чего ты не знаешь!.. Да, Боже мой, как и рассказать-то все это! – говорила она, хватаясь за голову, словно бы для того, чтобы собрать и удержать свои мысли. – Я и сама хорошенько не понимаю, как оно случилось, и не знаю, как и что это они сделали тогда со мною!.. Но… вот видишь ли, – продолжала она, кротко и ласково, с бесконечной любовью смотря в его глаза, – теперь вот, после того как ты сказал, что веруешь в меня по-прежнему, – я виновата перед тобою… Прости меня!.. Я виновата тем, что скрыла от тебя, что раньше не сказала, тогда бы ничего этого не было… Я усомнилась в твоей вере… Прости меня!
И она, с новыми слезами, покрыла его руки долгими, любящими поцелуями.
– Зачем ты скрыла от меня? – тихо, но без укора и любовно прошептал Бероев, склоняя к ее щеке свою голову.
Арестантка горько усмехнулась; но эта горечь относилась у нее не к вопросу мужа, а единственно лишь к самой себе: это был укор, который внутренно она делала себе за свои прежние сомнения и недоверие.
– Боялась, – ответила она вслед за своей горькой улыбкой, – и за себя, и за ребенка, и за счастье наше, за веру твою боялась. Прости, но… что ж с этим делать теперь? Выслушай меня!
И Бероева слезами и любовью вылила перед ним всю свою душу, все те сомнения и страхи, которые со времени беременности и до последних дней неотступно терзали ее; рассказала все дело, насколько она помнила и понимала его, – и перед Бероевым со всею осязательностью внутреннего, глубокого убеждения встала теперь ее безусловная чистота, неповинность и то эгоистическое, но высокое чувство любви, которое побудило ее скрыть от него всю эту историю и ее последствия.
– И вот видишь ли, до чего было довело меня все это! – закончила она, указав на висевшую на стене и не сорванную еще петлю.
Бероев при виде этой петли ясно почувствовал, как от внутреннего ужаса холодом мураши у него по спине побежали.
– Пять минут позже – и всему бы конец! – смутно прошептал он, под тем же впечатлением и даже со страхом каким-то покосясь на стену.
– Но теперь уже этого не будет! – с верой и увлечением глубокой любви прервала его арестантка. – Оправдают ли они меня или не оправдают – мне все-таки легче будет, чем до этой минуты. В Сибирь… Что ж, и в Сибирь пойду, лишь бы ты да дети со мною! Там уж, даст Бог, одни мы будем, там, может, губить некому будет! Хуже, чем тут, ведь уж едва ли где можно, а мне и здесь теперь ничего, я и с этим вот помирилась… Ты, мой милый, добрый, ты теперь со мною – больше мне нечего бояться?!
XXVII
ПРОЙДИ-СВЕТ
Бероев пришел сюда от следственного пристава, который разрешил ему свидание. Следствие было почти окончено, стало быть, препятствий видеться с арестанткой уже не имелось. Уличный холодок освежил его и придал бодрости, когда он вышел из своей квартиры на воздух. Он поехал в часть – узнать обстоятельно все дело; но в части не сообщили ничего положительного, а послали в другую, при которой содержалась арестантка и где производилось следствие. Пристав, с глазу на глаз, в своем кабинете рассказал ему все факты, имевшиеся у него в руках, и потребовал к себе из канцелярии самое дело.
Это обстоятельство весьма заинтересовало собою двух смышленых господ: доку письмоводителя и того писца, который сообщил Хлебонасущенскому «справочку» об адресе акушерки и на руках у которого хранилось самое дело, так как он, по прямому своему званию и назначению, вел в нем письменную часть, записывал показания свидетелей, очные своды и прочее. Одно уже то, что Бероев, прося доложить о себе приставу, назвал свою фамилию, показалось этим господам весьма интересным: «новый гусь – новый пух», – помыслили про себя оба и решились наблюдать: «в аккурат и по пункту, что бы, мол, это значило и что из того произойдет?»
Дока письмоводитель недаром называл себя жареным и пареным Пройди-светом. Он умел очень ловко принимать разные виды и образы, за что от почтенных сотоварищей и благоприятелей своих удостоился даже раз навсегда особого прозвания.
«Кузька Герасимов – э, брат, это не пес и не человек, это – оборотень, сущий оборотень!» – выражались о нем упомянутые сотоварищи, когда, бывало, соберутся все вкупе в каком-нибудь трактирчике ради братственных прохождений по очищенной и путешествий по пуншам. «Кузька Герасимов – это такой человек, что просто – во!.. Кого хочешь проведет и выведет; в чернила по маковку окунется и сух выйдет, и чист – и еще, гляди, паче снега убелится. А уж как пристава своего закрутил – малина!.. Таким смиренством и чистотой перед ним форсит, что тот и по гроб жизни своей в том убеждении скончает, что Кузька Герасимов – воплощенная честность и добродетель!.. Так, брат, ловко прикидываться умеет!.. Тонко ведет дела свои, бестия, очень тонко! Пристав-то его молодо-зелено еще, к тому же из правоведских, а этот – орел-чиновник, ну и, значит, знает подход! Кусай его, кто хочет, как орех на зубах – в три века не раскусишь, что он за человек есть, – столь это умеет тонко честностью своею прикидываться, потому – мозги!»
Действительно, мозги у жареного Пройди-света отличались каким-то особенным канцелярски-крючкотворным устройством и весьма тонкою сметливостью, которая, собственно, и помогала ему очень успешно разыгрывать роли честного, добропорядочного, надежного и неподкупного чиновника в глазах тех, перед кем, по его соображениям, таковые роли надлежало разыгрывать.