Глядя на эту ветошь, вы, быть может, подумаете, что все эти содержатели подобных лавчонок перебиваются из одного лишь куска хлеба, из насущного дневного пропитания, что это все бедняк – народ, достойный всякого сожаления и поддержки, – и вы жестоко ошибетесь: большая часть этих торговцев – люди весьма богатые, которые, через несколько лет подобной торговли под толкучим, случается, наживают себе дома и дачи, выдают дочерей замуж за «енералов», и «енералы» эти дерут со своих тестюшек огромное приданое, не гнушаясь тем, что тестюшки раз по пятнадцати, коли не больше, бывали под следствием будто бы «по оговору» в приеме и покупке краденых вещей, на которых, собственно, они и все благосостояние-то свое построили.
На одном конце «развала» приютилась небольшая лавчонка, снизу доверху заваленная книгами, ландкартами и эстампами. Хозяин ее, маленький горбун с сморщенным лицом вроде печеного яблока, напоминал своею наружностью подземного крота. Напялив на кончик носа круглые очки, он по целым дням молчаливо рылся в грудах своих книжек, перебирая их, прочитывая заглавия, и сортировал по полкам. Каких только книг не возможно было достать посредством этого горбуна, и чего только не хранилось на пыльных полках его лавчонки! И он каждую свою книжонку, хотя бы это была самая последняя и завалящая, знал как свои пять пальцев, знал, что она в себе заключает, в каком месте она у него хранится и какую цену можно запросить за нее с покупателя.
Горбун с сосредоточенным любопытством внимательно переглядывал картинки в одной старопечатной французской книжке и все ухмылялся да потряхивал головой, словно бы эти гравюрки представляли сюжеты чересчур уж игривого свойства.
– Здорово, дедушка! – оприветствовал его, хлопнув по плечу, высокого роста видный старик с букинистским мешком за плечами. Горбун между букинистами прозывался дедушкой.
– Здорово, внучек, – с невозмутимой ровностью ответил он, продолжая перелистывать картины, хотя этот внучек скорей бы мог назваться ему братцем.
– Какая это у тебя? – ткнул ему в книгу пришедший.
– Отменная, внучек, могу сказать – антик!.. антик-книжица!Лекон-фесьон сенсер прозывается, д’юн вьель аббес…[364 - Искренняя исповедь старого аббата…(фр.) – Ред.] Вон оно что! А дальше-то уж и не разберу: глазами стал плох. По картинкам судить – должно, насчет духовенства: ишь ты, все монахи с монашенками изображены.
– Чудно! – ухмыльнулся «внучек», рассматривая картины. – Право, чудно! И токмо соблазн один выходит… А я к тебе с приятелем: вон он, гляди, каков!.. Да войди ж ты к нам, Иван Иваныч, – кликнул он Зеленькова, который у наружного прилавка разглядывал «божественное» в куче литографированных эстампов.
– Слышь-ко, дедушка! Ты как меня, к примеру, понимаешь? – При этом пришедший букинист снова хлопнул по плечу хозяина.
– Ну, как там еще понимать тебя! Все мы стрекачи-труболеты, одно слово! – отшутился горбун с благодушной улыбкой.
– Нет, ты, дедушка, говори не морально, а всурьез, по-истинному: как ты понимаешь Максима Федулова? Каков я, по-твоему, есть человек?
– Ништо, человек-то ты был бы хороший, да беда – Бог смерти не дает, а то ничего бы!..
– Ну вот, опять ты только на смех ведешь! А ты скажи мне: много ли, мало ли ты со мной камерцию свою водишь?
– Да годов с двадесять будет, пожалуй.
– Надувал я тебя коли? аль заставлял кашу полицейскую расхлебывать? говори ты мне!
– Это что говорить! Николи этого за тобой не водилось.
– Ну, и скольких я литераторов на своем веку перезнавал? От скольких сочинителев книжонок в твою лавчонку переправил?
– И это многажды случалось.
– Ну и, стало быть, я человек верный?
– Да ты это как, всурьез? – пытливо вскинул на него глаза хозяин лавчонки.
– С тем и пришел! – с достоинством подтвердил Максим Федулов.
– Ну, как ежели всурьез, то конешное дело – верный, – согласился горбун.
– И можешь ты на меня положиться?
– Сказано: «не надейся убо на князи…»
– Да я не князь, – перебил его букинист.
– А не князь, так грязь – и тово, значит, хуже, – опять отшутился «дедушка».
– Коли грязь, пущай грязь, будь хоть по-твоему! – шутя же согласился Федулов. – Оба мы книжники – и, значит, одного поля ягода.
Старик лукаво усмехнулся и головой покачал: отрезал, мол, здорово.
– Ну да ладно, что тут тары-бары точить! – порешил он, ударив его ладонью в ладонь. – Конешное дело, положуся!.. Да ты насчет чего же это?
– А насчет заграничного звону, – подмигнул ему Федулов.
Старик зорко и осторожно покосился на Зеленькова.
– Чего-с? – протянул он, цедя свое слово сквозь зубы.
– Ты, дедушка, не бойсь его, – кивнул Максим на Зеленькова. – Не сумлевайся: это – человек верный, старинный мой благоприятель.
Дедушка еще пытливей и зорче поглядел сперва на того, потом на другого и наконец успокоился.
– Чего заграничного, говоришь ты? – переспросил он, словно бы еще не вникнул.
– Звону, дедушка, звону, с лондонской колокольни.
– Нет у меня такого товару, и не соображу, о чем ты это говоришь, – зарекся горбун, отрицательно закачав головою.
– Ну, врешь! Еще намеднись сам же просил, не подыщется ль, мол, у меня покупателев? Вот я тебе и подыскал. У меня есть уж два экземплярца! – показал он из бокового кармана сверток печатной бумаги, повернувшись спиною ко входу – «чтобы не было соблазну посторонним глазам». – Один свой был, другой у товарища добыл, за третьим к твоей милости пришел. Уважь, дедушка, потому – беспременно три надо: в отъезд, слышь ты, взять желают, для пересылки.
– За какое время? – осведомился горбун, сделавшись посговорчивее.
– За прошлый год, полугодие полное требуется.
– Можно! Пятьдесят на серебро, а меньше в цене – ни копейки.