– Три комнаты да кухня.
– Бобылем живет али есть кто при нем?
– Окроме куфарки – никого; две персоны, стало быть; да сын иногда захаживает.
Фомушка слегка толкнул Гречку. Тот как бы невзначай крякнул: «Смекаем, мол». Но от зоркого глаза Ивана Ивановича это незаметное движение не ускользнуло. «Что-нибудь да неспроста», – сообразил он мысленно и покосился на Спицу, но захмелевший майор очень благодушно почивал, откинувшись на спинку стула.
– А недурно бы эдак тово… запустить лапу в сундучок к Морденке-то? Кабы добрый человек нашелся! – прицмокнув языком, схитрил Иван Иванович, не относясь собственно ни к кому из присутствующих.
– Соблазн! – со вздохом и столь же безотносительно откликнулся Фомушка.
Гречка ни словом, ни знаком не выразил своего участия в мысли Зеленькова; он только сдвинул свои брови да понуро потупился.
Прошла минута размышления.
– А где он живет? – неожиданно спросил блаженный. Зеленьков быстро, но пристально вскинул на него сообразительный взгляд.
– Н… не знаю, право, где теперь… давно уже не был… не знаю… Слыхал, что переехал, – нехотя отвечал он каким-то сонливо-апатическим тоном и для пущей натуральности даже зевнул.
Фомушка опять толкнул локтем своего соседа и наполнил рюмки.
– Это вы для меня-с? Чувствительнейше благодарен и на том угощении, – отказался Иван Иванович, решась быть осторожнее.
– Да ты пей, милый человек… будем мы с тобою други называться, – убеждал нищий, насильно тыча ему расплесканную рюмку.
– Душа меру знает… Как перед Богом – не могу, – вежливо расшаркался Зеленьков с видом сердечного сожаления и застенчиво стал тереть обшлагом свою пуховую шляпу.
– Ну, была бы честь предложена – от убытку Бог избавил, – полуобидчиво заключил блаженный и с размаху хлобыстнул одну за другой обе рюмки.
Иван Иванович окончательно расшаркался и отошел к китайскому бильярду, именуемому во всех заведениях этого рода «биксом».
– А ведьмухортик-то[198 - Мухорт, мухортик – партикулярный человек.]— штука, – вполголоса отнесся блаженный к своему товарищу. – Смекалку, ишь ты, как живо распространил… Из каких он?
– Надо полагать, изалешек[199 - Алешка – лакей.], – сказал Гречка.
– А может быть, изжоржей[200 - Жорж – мошенник. Надо заметить, что мошенники наши никогда не именуют себя и свое сословие мазуриками. Мазурик употребляется между ними только в обидном, оскорбительном смысле, как брань. Этим именем окрестило их петербугское общество (в Москве – жуликами). Сами же себя мошенники называют жоржами, военными артистами и жохами. Последнее название прилагается к мошенникам, временно находящимся в крутых, безденежных обстоятельствах. Ходить жохом – быть в нищете, в безденежье, без приюта.].
– Гм… Может, и оно! Я его кой-когда встречал-таки… Коли из жоржей, так, стало быть,на особняка идет[201 - Ходить на особняка – заниматься профессией в одиночку, без товарищей, не принадлежа к ассоциации.], – размышлял Гречка.
– А мы его, милый человек,захороводим[202 - Примем в компанию, запутаем, подговорим на воровство. Захороводить – специально означает: подготовить на воровство прислугу в доме, преимущественно посредством напоения.], потому – польза.
Гречка подумал и согласился на это предложение. Фомушка пожелал поверить свои соображения и узнать обстоятельнее, кто и что за птица сидевший с ними человек, для чего растолкал почивавшего майора.
– Отменный человек, полированный человек, – хрипло пробормотал майор, пытаясь снова уснуть безмятежно. Остальные сведения, кое-как добытые от него Фомушкой, заключались в фамилии Ивана Ивановича да в том, что Иван Иванович – человек, нигде не служащий, а занимающийся разными комиссиями.
– Дело на руку, – решили товарищи и отправились к Зеленькову с бесцеремонным предложением насчет Морденкиных сундуков, основываясь на его же мнении, что недурно бы запустить туда лапу.
Подобный опрометчивый поступок со стороны таких обстрелянных воробьев для человека, не знакомого с нравами и бытом людей этого разряда, может показаться более чем странным. А между тем, невзирая на великую свою хитрость и осмотрительность, заурядные мошенники отличаются часто совсем детскою, поражающею наивностью. Но в этом случае не совсем-то наивность и опрометчивость руководили поступком двух приятелей. «Он нас не знает, мы его не знаем; деньги нужны всякому – никто себе не враг; а попадется да проболтается – знать не знаем, ведать не ведаем; и с поличным люди попадаются, да вывертываются благодарянезнайке, так и мы авось увернемся. Бог милостив». Таким или почти таким образом формулируются соображения мошенников в обстоятельствах, подобных настоящему. Убеждение, что смелость города берет, и возможность отпереться и не сознаваться при самых очевидных уликах помогают им сходиться для общего дела с людьми, почти им незнакомыми, но в которых они провидят известную дозу существенной пользы.
Иван Иванович, никак не ждавший столь прямого подхода, сначала было опешил, даже перетрухнул немного: «Что-то вы, господа, какие шутки шутите?» Потом, видя, что товарищи отнюдь не шутят, а очень серьезно и обстоятельно предлагают ему весьма выгодную сделку, Иван Иванович впал в своего рода гамлетовское раздумье: «Быть или не быть?» – решал он сам с собою.
– Ты, милый человек, не бойсь, ты только подвод сделай, укажи да расскажи, а делопроизводством другие заниматься станут. Наше дело с тобой – сторона; мы, знай, только деньгу получай, а черную работу подмастерья сварганят, – убеждал блаженный.
– Они в деле, они и в ответе, – пояснил Гречка. Иван Иванович колебался. «Хорошее дело – деньги, а хороший куш и того лучше; брючки бы новые сделать, фрачок, жилетку лохматую, при часах с цепочкой, и вообще всю приличную пару… пальто с искрой пустить, кольцо с брильянтом. В Екатерингоф поехать… вина пить… Хорошо, черт возьми, все это! А попадешься? Что ж такое – попадешься? Дураки попадаются, а умный человек никогда не должон даже этого подумать себе, не токмо что допустить себя до эдакова поношения, можно сказать!»