– Двадцать шесть![320 - Двадцать шесть! – предостерегательное восклицание тюремного арго, то же самое, что у «вольных» мошенников «стрема!» – берегись.] – громко выкрикнул Сизой, быстро отскочив от своего наблюдательного поста у дверной форточки.
Верхние мигом спрыгнули с плеч, нижние подхватили почти бесчувственного Вересова и, бросив его на койку, разбежались как ни в чем не бывало[321 - Вот перечень тюремных игр:а) Киршин портрет. Новичка спрашивают: «Хочешь Киршин портрет поглядеть?» – «Хочу». – «Ну ладно, повыдь на минуту за двери». Новичок выходит, а в это время арестанты вымазывают в трубе сажею новичку шапку и подкарауливают у двери его возвращение. При входе внезапно марают шапкой лицо и подводят к зеркальцу: «Смотри, мол, вот он, Киршин портрет!» Новичок ругается, остальные смеются. Это самая невинная и самая мягкая из арестантских игр.б) Присяга на верноподданство по замку.в) Пальто шить – две игры до того циничные, что нет ни малейшей возможности передать их печатно.г) Покойника отпевать.д) Колокол лить.е) На оленях прокатить. Становятся два человека плотно друг к другу спиною и около пояса связывают себя полотенцем, потом каждый наклоняется в свою сторону. Их накрывают одеялом, и – олени готовы. Старые арестанты садятся на них поочередно и катаются по камере. Доходит очередь до новичка, но чуть сядет он на оленей – связанные арестанты выпрямляются и начинают жать его как словно в тисках, а остальные начинают избивать его жгутами.ж) Голоса слушать. Каждый становится на свою койку и начинает издавать музыкальные ноты. Очередь доходит до новичка – его схватывают, дерут за уши и за волосы, бьют и пинают, и когда он начнет кричать, арестанты говорят, что у него голос лучше всех. «Так лихо поешь, что всем подольше послушать хочется». И бьют, покуда не натешатся. Арестанты до тех пор не успокаиваются в отношении нового своего сочлена, пока не проделают над ним все вышеназванные игры. Это как бы своего рода искус: «Арестантские мытарства пусть каждый пройдет сперва, а потому уж будь ты нам друг и товарищ».з) Игра в жгуты – общая арестантская. Один садится на койку и кладет себе подушку на колени. Остальные кидают «жеребья». Кому вынется последнему, тот наклоняет голову в подушку, а прочие становятся вокруг со жгутами. Кто-нибудь ударяет «уткнутого» по спине, уткнутый должен отгадать – кто. Коли попал – угаданный становится на его место, а не попал – оставайся до тех пор под жгутами, пока не угадаешь ударившего.Таков характер всех тюремных арестантских игр.].
IX
РАМЗЯ
Дверь в комнату отворилась – и в коридоре показался сиделый острожник, староста, вместе с дюжим приставником и новым арестантом.
Это был человек высокого роста; на вид ему казалось года сорок три-четыре, и вся наружность его – глубоко впалые, задумчивые глаза серого цвета, высокий, несколько лысый лоб, широкая черная борода, подернутая значительною проседью, – имела в себе что-то душевное и в то же время сановитое. Взглянув на него, нельзя было не угадать присутствия страшной, железной физической силы в этом сухом, мускулистом теле; вообще в нем сказывался скорее человек духа, чем плоти.
Вызвали дневального Сизого, и вчетвером, по обычаю, отправились в приставницкую.
– Ну, стало быть, двух теперь к присяге поведем – любо, ей-богу, – потер себе руки старый жиган.
– К присяге?.. Почеши ногу[322 - Почеши ногу – на тюремном арго почти то же, что на байковом «труба», а на обыкновенном русском – выражение: как же, дожидайся! Дудки! не хочешь ли чего послаще! и т. п.], брат, этого к присяге не поведешь! – с достоинством прочного убеждения заметил молодой убийца «начальства свово».
– Ой ли? Что же он – ворон какой али нехристь?
– Ни ворон, ни нехристь; а только не поведешь.
– Да ты чего?.. Ты его знаешь, что ли?
– Не знал бы – не сказывал.
– А что он за птица? как прозывается?
– Рамзя.
– Не слыхал таковской; надо так думать – заморская.
– Поближе маленько: олонецкая.
– Мм!.. Каков же таков человек он есть?
– А уж это, милость твоя, – благодушный человек, не нам чета: благодетель.
– Фу ты, ну ты – кочевряга! А ты как его знаешь?
– Рамзю-то? Сами с тех мест, олонецкие.
– Олонецкие? Это, значит, те самые молодцы, что не бьются, не дерутся, а кто больше съест, тот и молодец? – с презрительной иронией заметил Дрожин. Вообще весь последний разговор его отзывался каким-то весьма высокомерным тоном. На душе у старого жигана как-то неспокойно и завистливо стало: он почти мельком только видел вновь приведенного арестанта, но с первого же взгляда разом почуял в нем нравственно сильного, могучего человека, который невольно, хоть и сам, быть может, не захочет, а наверно возьмет первый голос и верх над камерой, вместе со всеобщим уважением, которое до этой минуты по преимуществу принадлежало старому жигану.
– Что ж такое делал Рамзя-то этот, что в благодетели попал? – спросил он прежним тоном, только с значительной долей раздражения, накопившейся после минутного раздумья.
– А то делал, что вот, примером, у меня теперича хоша бы коровенка пала, – принялся объяснять олончанин с тем же достоинством прочного убеждения, – он узнает там стороною, что вот, мол, у Степки Бочарника коровенка пала и ты, значит, через это самое нужду терпишь, – пойдет купит коровку-то где ни на есть да и приведет к тебе: на вот, владай теперь ею; а нет – вот тебе деньга: подь да купи. Во какой человек-то он!.. кормилец, одно слово… Да это что: теперь – хлебушка нету у мужика, мужик подь к нему: он даст, а не то опять же деньгу тебе даст. Совсем благодетель наш был, по всему, как есть, право!
– Коли так, за что же его опосля этого в тюряху-то забили? – раздумчиво, но уже без желчи спросил дядя жиган.
– А верно уж за то самое и забили, – предположил Степка Бочарник, – потому человек господам согрубление делал, опять же и супротивность всякую… А только он благодетелем нам: вечно Бога молить станем, право…