– Нет-с, извините, при чем! и даже очень при чем! Вы – не более не менее как сообщница убийцы; и вы не отвертитесь, потому у меня в кармане доказательство сообщества – ваша расписка. Вы уже тем прикосновенны к делу, что тайно приняли к себе родильницу, тайно оставили у себя незаконный и преступный плод, вы – потворщица гибельного разврата; а все это – позвольте вам сообщить – пахнет лишением всех прав состояния и ссылкой в Сибирь, в каторжные работы.
– Ну, до Сибири-то еще сколько-то там тысяч верст считается! – возразила кой-как собравшаяся с мыслями кремень-баба. – Оно несколько далеко!.. А я что ж?.. я ничего… и никаких советов не давала, а только по своей доброте душевной дала ей приют… Опять же, по-христиански, я никакой родильнице в помощи отказать не могу, на то я и бабушкой называюсь. Стало быть, я тут ни при чем таки.
– А все-таки она вас в дело запутала – и дело-то скверное, – смягчил несколько тон Полиевкт Харлампиевич, – пойдут таскать по судам да следствиям да по полициям; оно, гляди, и станет в копейку… Да еще, пожалуй, в подозрении оставят. А скандал-то, скандал! ведь это разойдется по городу, вы на много практики своей лишитесь, а это уж и сколь невкусно!..
Кремень-баба призадумалась: в последних словах ее нежданного гостя была-таки существенная доля справедливости.
– Это, пожалуй, что и так, – подтвердила она в раздумье, – да что ж с этим делать-то!
– А вот в том-то и штука, что делать-то!.. – подхватил еще более умягченный Хлебонасущенский. – Я знаю, что нужно делать тут; а вы вот хоть и куда какая дока тоже по своим частям, а не знаете!.. То-то оно и есть!..
– Да вам-то что до этого? чего вам нужно? зачем вы явились ко мне? что это за роли вы разыгрываете? – взъелась акушерка, придя наконец в сильную досаду.
Полиевкт Харлампиевич, как ни в чем не бывало, улыбнулся и многозначительно потер свои руки.
– Хе-хе… милая барыня!.. в ярость пришли… а вы не яритесь: это я только с разных сторон ощупывал вас, испытать желал, с кем то есть дело имею – ну и проник теперь вашу суть… Ведь вы дока, барыня, как я вижу, ух какая дока!.. Ну, так давайте-ка говорить всерьез! Хотите вы хорошие деньги получить?
– Кто ж от денег прочь? – ухмыльнулась милая барыня.
– Ну конечно, никто, в ком мозгов хоть на золотник имеется! – скрепил Хлебонасущенский. – Так вот в чем дело! – продолжал он, – эта госпожа точно оговорила вас и запутала; вы это сами увидите через день-два на деле. Стойте вы на одном: что и знать-то ее не знаете, и в глаза никогда не видали, и дел с ней никаких не имели, и ребенка у вас нет и никогда не было! Чем бы ни уличала она – отвечайте одно: вздор, ложь, оговор, ничего не знаю, ни к чему не причастна! Понимаете?
– Как же не понять!.. Только что ж из этого?
– А то, что извольте получить теперь три радужных да еще одну – на прислугу вашу, с тем чтобы вы внушили прислуге-то: пускай то же самое говорит, что и вы, – понимаете? – объяснил Полиевкт Харлампиевич, вынимая из толстого бумажника четыре сотенных. – В этих уж я расписки не потребую, – продолжал он с величайшей любезностью, – потому они только в задаток идут, а буде исполните удачно мое поручение, то и вновь получить имеете!.. Ну что, теперь питаете еще такую же симпатию к Бероевой? – шутя подмигнул Хлебонасущенский.
– Какая там симпатия? много их таковских-то! – подхватила милая барыня, вконец очарованная двоякой выгодой: деньгами и успешным выходом из предстоящего дела.
– В прислуге-то уверены? – заботливо осведомился ходатай.
– Ой, да что прислуга! в ней – как в самой себе! особенно если вы впоследствии еще что-нибудь для нее прикинете, – успокоила акушерка. – А младенца-то, я полагаю, лучше бы было как можно скорее с рук сбыть, – посоветовалась она в заключение.
– Всенепременно!.. Совсем долой его, и как можно скорей!
Затем Полиевкт Харлампиевич приступил к подробному и самому обстоятельному обучению – как и что говорить против всех показаний Бероевой; а после этой назидательной лекции поскакал «к матушке ее сиятельству» с уведомлением, что подкуп акушерки с прислугой обошелся якобы в четыре тысячи рублей серебром – просила, дескать, пять, да уторговал тысчонку ради выгод княжеского семейства, и что засим дальнейшее дельце, по неизреченной милости Господа, почти совсем улажено.
XVIII
ЕВРЕЙСКАЯ БЕРЛОГА
В Петербурге нет и не было официально «жидовского квартала»; но с тех пор, как евреям дозволено селиться в столицах, они сами по себе завели нечто в этом роде. Центр еврейского населения в Петербурге – как мы уже говорили гораздо раньше – представляют Подьяческие улицы. Садовая – от Кокушкина переулка до Никольского рынка – и набережная Екатерининского канала, близ Вознесенской церкви.
Затем некоторая часть этого населения уклонилась от своего главного центра и перебросилась за Фонтанку, у Обухова моста, по Обухову же проспекту. Тут, в одном доме, она оселась так прочно, что самое место, в среде знающих людей, получило название «еврейского двора» или «жидовского подворья», подобно тому как под Невской лаврой существует «чухонское подворье» – сборный пункт приезжих чухон и «желтоглазых»[330 - Ночные зимние извозчики из чухон – так окрестила их своя же братья, извозчики православные, у которых это слово, направленное против товарища по ремеслу, получает смысл брани весьма презрительного и оскорбительного свойства.], откуда, между прочим, можно добывать лучших лошадей-шведок, так как торговля ими составляет специальность «чухонского подворья».
В центре импровизированного квартала есть целые дома, сплошь заселенные одними только евреями; их легко отличить по особенному характеру грязи и запустения: снаружи в окнах – ни штор, ни занавесок, а занавешиваются они от солнца каким-нибудь камзолом или юбкой, от холоду же затыкаются бебехом, то есть подушкой или перинкой детской. На черных лестницах и во дворе под окнами вы почти всегда можете найти в изобилии рыбью шелуху, срезанную кожицу картофеля и лука, которые так и выкидываются куда ни попало.